Saturday 26 May 2012

Иосиф Бродский

Михаилу Барышникову



Раньше мы поливали газон из лейки,

в комара попадали из трехлинейки,

жука сажали, как турка, на кол.

И жук не жужжал, комар не плакал.



Теперь поливают нас, и все реже - ливень.

Кто хочет сует нам в ребро свой бивень.

Что до жука и его жужжанья,

всюду сходят с ума машины для подражанья.



Видно, время бежит, но не в часах, а прямо.

И впереди, говорят, не гора, но яма.

И рассказывают, кто приезжал оттуда,

что погода там лучше, когда нам худо.



Помнишь скромный музей, где не раз видали

одного реалиста шедевр "Не дали"?

Был ли это музей? Отчего не назвать музеем

то, на что мы теперь глазеем?



Уехать, что ли, в Испанию, где испанцы

увлекаются боксом и любят танцы,

когда они ставят ногу, как розу в вазу,

и когда убивают быка, то сразу.



Но говорят, что пропеллер замер.

Что - особенно голые - мы тяжелей, чем мрамор:

столько лет отталкивались от панели

каблуком, что в итоге окаменели.



Лучше, видно, остаться. Лечь, постелив на сене,

чтобы плававший при свечах в теплом, как суп, бассейне,

чью каплю еще хранит ресница,

знал, где найти нас, решив присниться.



Видимо, низкая облачность может вправду смутить пилота:

как будто там кто-то стирает что-то,

не уступающее по силе

света тому, что в душе носили.



1992

Метки: Ency, 28 January, 28 января, Михаил Барышников, Mi